.Лучшая в мире беговая дорожка

Пока я жил на побережье — по утрам пристрастился ходить на пустынный морской берег.

Приезжал пораньше, шел по песку к самой кромке воды, сидел на пеньке с блокнотом, записывал всякие ленивые мысли, но больше просто смотрел на воду и облака. Увлекательное занятие, особенно если никуда не торопиться.

И одной из мыслей была о прогулках по границе между песком и морем. Волны накатывают на нее, откатывают обратно, и полоска — шириной два-три метра — оказывается во-первых очень гладкой, без единого камешка или ракушки. А во-вторых, постоянный накат и откат морских волн делают ее очень плотной, пропитанной водой, приятной наощупь и на шаг.

Чуть взять в сторону, к лесу — сразу под ногами оказывается вязкий рыхлый песок. Ноги вязнут почти по щиколотку. Идти можно, но тяжеловато.

Чуть в воду — и мешает уже вода, как тот же песок, цепляется за ступни и мешает движению. Хотя и приятнее песка, особенно когда прогреется к обеду и тем более к вечеру. Лижет пятки.

Но вот эта грань между сушей и морем, пара метров плотной и упругой песочной полоски — она оказалась самой удобной для прогулок.

Для прогулок, и для бега вдоль прибоя.

Вообще надо сказать, что бегать вот так чтобы именно бегать мне никогда не нравилось. Можно конечно напрячься и догнать, например, троллейбус. Хотя в итоге минут через несколько придет следующий. Или — ну я вот даже не знаю какой привести пример, чтобы в обычной жизни нужно было бы куда-нибудь рвануть бегом-бегом. От злых собак что ли? Так на них проще наорать низким голосом, или нагнуться за камнем — те сами унесутся к горизонту от такого зрелища.

В итоге остается бег ради спорта, пресловутые эти утренние пробежки, которые "вот уже ровно год, как я собираюсь начать с завтрашнего утра". Кто-то, говорят, даже видел человека, который реально бегает каждое утро. И делает это дольше одной недели. Хотя куда уж дольше.

Совершенно понятно, зачем это нужно делать, и почему этого никто не делает. Причины не делать мы произносим отражению в зеркале каждое утро, и каждый вечер разбиваем их в пух и прах, чтобы на следующее утро опять вспомнить каждую поименно.

Лично для меня очень неприятным оказалось то, что бегать по твердой дороге реально непросто. Пятка в обуви бьется о поверхность, пятке больно, пятка хочет обратно под одеяло, и тянет за собой всего человека целиком. Нет, есть конечно всякая беговая обувь. Эйрмаксы, эйрпампы, пружинки в кроссовках, тысячи их. Маркетологи в Найке и Рибоке тоже не дураки сидят, работают люди.

Но вот видите, уже нужны Правильные Кроссовки.

Потом — по городу бегать стремновато. Хорошо если ты богиня с фигурой Дженнифер Лав Хьюитт в фильме "Сердцеедки". Но с такой фигурой и бегать не надо, просто ходи туда-сюда. В реальности же дозреваешь до утреннего бега уже в такой стадии богини, когда выбежать в форме и кроссовках с эйрмаксами на пятках хватит духу только часа в три ночи. Там же люди! Они же смотрят!

И наконец, надо же накупить всяких важных гаджетов, без которых и бег не бег. Плеер с правильной мотивирующей музыкой. Шагомер. Программку в айфоне, считающую калории и аккуратно тебе привирающую, мол, сегодня ты герой, и давай похвастаемся про это всем в фейсбук скорей-скорей. А там и опять осень, мокро, заболею же, но весной точно.

Короче, телега не про то, что я стал писать как Лена Миро.

Телега про морько.

Неожиданно (кто бы мог подумать) выяснилось, что вот эта полоска в два-три метра от пляжа до волн, идеально гладкая и плотная — прекрасно подходит для утреннего бега босиком. Настоящего, спокойного, без вытягивания шеи в жилы, без посвиста морального кнута "вперед, бегом, давай-давай". Без толп свидетелей — там и днем-то никого народу, а уж тем более в восемь утра.

Голые пятки от контакта с плотным мокрым песком приходят в полнейший восторг и несут тебя сами. Усилие и отдачу от поверхности в ногу можно регулировать с тончайшей настройкой — шагнуть ближе к воде, и там уже очень плотная плоскость, почти как дорога-грунтовка. Чуть в воду — песок размывается и проваливается под пяткой. Чуть на сушу — тоже мягко, и немного вязнешь в нем пальцами. И никаких болезненных ударов. Изумительная тактильность.

Далее, про народ я уже упомянул. Народу вообще никого. Несколько километров пустынного пляжа, только вы и волны. Лишь десяток чаек кричит и улюлюкает вам вслед, смотри-ка, вырядилась! смотри-ка, бежит она! сиськи придержи! эй, спортсменка! всю зиму пирожками кормилась?? толстуха! а туда же! Но кричат они на своем чаячем языке, и если не вслушиваться, то слова их не разобрать. А можно и камешком пульнуть, чтобы не зарывались.

Гаджеты, шагомеры, плеер с музыкой — всё забыть как страшный сон. Какая к чертям музыка, когда рядом в метре от вас волны лупят в песок, шуршат, накатываются, разбиваются тысячами прозрачных брызг! Снова шуршат песком, плещутся, искрятся на утреннем низком прохладном солнце! Нет, вам правда хочется заткнуть уши какой-нибудь ланой дель рей прости господи? Да не смешите.

Форма, брючки-бриджи, лосины с блеском и без него, спортивный купальник, напульсники и нарядная повязка на голову — всё в камин, всё на дно чемодана. Никого же вокруг, вообще, абсолютно. Для кого наряжаться-то? Для себя? Оно вам точно для себя нужно?

Понемногу становится совершенно плевать, что именно на тебе надето. Только плавки, это если мужику. Девице — ну еще один элемент костюма. Всё. Про обувь я уже упомянул, полоска песка идеальна для бега именно босиком. Устали ноги — пробежался по воде, остудил — и снова в путь, вперед, топ-топ-топ. Сами понесут, вот без преувеличения. Пока печенка не начнет отзываться в такт шагам, и не перейдешь обратно на пешеходный режим.

А воздух, ребятки! Это же отдельная песня. Вдоль всего пляжа растут густейшие высоченные сосны, и они так пахнут, что перебивают даже соленые морские брызги. Одуряюще пахнут. Никакой хвойный освежитель не сравнится, даже самый дорогой.

Вот представьте себе 29-е декабря, на улице мороз, -20, темно, снег скрипит под ногами. Вы втаскиваете в дом здоровенную связанную елку, ставите ее в угол и достаете с антресолей коробку с игрушками, которые помните наизусть еще с детства. И пока вы их перебираете с родителями (если вы еще юны) или с детьми (если уже не очень), вспоминаете откуда у вас вот этот фонарик с блестящими впадинками, а этих шаров было шесть штук, темно-красных, гдровских, отец из Москвы привез, в детском мире такая очередь была, аж от метро. Пока распутываете вечный клубок гирлянд и ищете, какая лампочка опять перегорела и не дает зажечься всем остальным. Пока отгоняете кота от мишуры, а то опять ее наестся и будет стонать всю ночь. Пока собираете осколки от очередного шарика, нашипев на криворукого ребенка "ты знаешь сколько этому шару было лет, чучуня?!"

И всё это время принесенная вами елка стоит в углу, потрескивает связанными лапами, отогревается у батареи — и начинает пахнуть на весь ваш уютный и светлый дом. Наполняя его уже окончательным, совершенным, изумительным запахом скорого праздника, скорого чуда, гостей, подарков, шампанского и бенгальских огней, и оливье, и мандаринов, и блесток, и канонады за окном.

Именно так тут пахнет вокруг вас, пока вы бежите по узкой двухметровой идеальной полоске песка, между сушей и водой, между небом и морем.

А потом! когда вы уже добежали до горизонта и вернулись обратно! мокрый, уставший, разгоряченный, довольный собой и жизнью, и тем что — ну наконец-то, ну с почином глеб егорыч, ну вот сегодня точно молодец, и главное — делов-то! два года собирался! А тут раз — и побежал. И ничего такого, вот ничегошеньки особенного, сверхсложного. А что остановился через триста метров и отдышался, согнувшись пополам — так и хрен с ним, никто не видит и пальцем не показывает, а сам про себя я давно уже всё знаю, себе-то врать незачем.

И вот со всем этим ощущением, как ты добежал, запыхался, взмок, устал, отдышался — со всем этим нужно сделать всего три шага в воду. Закрыть глаза и упасть своим неидеальным (пока) животом, грудью, лицом и раскинутыми руками — в прохладную, мягкую, сказочную и невероятно прекрасную волну.

Упасть в нее, пустить пузыри из носа и рта, как в детстве, когда мама отвернулась. Открыть глаза прямо в малосольной этой черноморской воде, которая не ест и не щиплет. Перевернуться в ней на спину, отфыркаться, всплыть на уютную прохладную ее поверхность, водить по ней руками и ногами, жмуриться на уже прилично поднявшееся в небо солнце.

Потом засадить несколько сильных разгоряченных гребков туда, вдаль, вглубь от берега, занырнуть снова в волны и барашки, опять отфыркаться, мотая в стороны уже не слишком густыми волосами.

Выползти из волн и шума на берег, попрыгать выливая воду из уха, упасть в теплый мягкий песок.

Закрыть глаза и умереть от кайфа.

81-8.jpg

"Лучшая в мире беговая дорожка" - 32й рассказ из книжки, которую я написал, живя в глухой грузинской деревушке недалеко от моря.

Сверстал, напечатал своими руками, прошил шелковой нитью, склеил, обрезал в типографии, переплел в кожаную настоящую приятно пахнущую обложку, проклепал уголки заклепками, сделал шелковую же закладку, разрисовал вручную обложку, написал номер экземпляра, и теперь продаю по цене от 125 до 145 евро за штуку.

Продал уже больше ста экземпляров, и - если понравилось - пишите на почту newgeotales@gmail.com, у вас тоже может появиться моя книга.
Buy for 100 tokens
Buy promo for minimal price.

.Варенье из лыжной мази

Пока свежесшитая книжка №118 неспешно продается, попиаю ее выдержанными рассказами. Вот, например, из моей грузинско-деревенской жизни. Называется - "Варенье из лыжной мази". Опять же к вечеру, про еду)))
---------
С яблоками в нашей деревне нынче вышла полная теория хаоса. У меня густо — у соседей пусто. При том что мне эти три полные плодов дерева утилизировать вообще некуда, кроме как в себя. Варенье варить я не умею, сидр ставить на дрожжах в теплом месте — тоже пока опыта не было.

Что там еще можно? Пироги печь? Так в духовке у меня еще с зимы поселилась Внутренняя Мышь и, судя по хоровому пищанию в ночи, уже успела обзавестись наследниками-мышатами. Включать при таком семействе газ…

А тут случился у Луки день рождения, одиннадцать ему стукнуло. Застолье, подарки, дартс, компания сорванцов, всё как полагается. И где-то между шестым и седьмым тостом разговор зашел о видах на урожай. Мол, у меня там ветки от яблок ломятся, наклонясь до земли. А у соседей голь перекатная, пыль да ковыль уродились отменно, а яблок ни одногошеньки.

Ну что, включаю тут же им за столом программу совместного освоения месторождений — я им яблоки, они мне — продукт их глубокой переработки, итог делим пополам.

Как я их собирал с помощью зонта и двух парнишек — про то есть отдельный рассказ. Сегодня же получил конечный результат: семь закатанных литровых банок яблочного варенья. Семь мне, и семь им, по справедливости, то есть поровну.

Приволок домой, сразу вскрыл одну. Ложкой из банки мама отучила хватать еще в раннем детстве. "Испортится! Наложи себе в блюдечко и ешь!" Схватил первую тарелку не глядя, бухнул из банки, зачерпнул ложкой. Счастье.

Счастье-то счастье, а вот ложку похоже помыть забыл. Чую привкус какой-то странный. Не было такого привкуса в том яблочном варенье, который я помню.

Вымыл ложку. Зачерпнул снова. Черт. Поменял ложку. Та же ерунда. Тарелка что ли из-под вчерашнего мяса на углях? Мысленно извинился перед мамой, хватанул ложкой щедро из банки. Да что за чертовщина!

Модная молодежь назвала бы этот привкус — лапсан-сушонгом. Ровесники и постарше — лыжной мазью, собственно они тот чай лыжным так и прозвали. Отчетливый запах чуть прижженной копчености веял от яблочного варенья!

Не то чтобы он был неприятен. Скорее неожидан. Неожиданненн. Со второй ложки я его распробовал. С третьей меня уже было не оттянуть от банки. Какая мама, какие тарелки... Остановился только когда ополовинил тару и почувствовал что всё, пора морду бинтиком обматывать по периметру, а то треснет.

Звоню соседке. Привет, мол, как дела, рогор хар. Кстати хотел спросить, а чем это таким прекрасным пахнет наше замечательное варенье? Приправы там что ли какие особые? Корень дикого ковыля натерт для вкуса?

Ара, смеется та в трубку. Нет, значит. Никаких приправ, никаких травок — вода, хмель и солод, то есть яблоки и сахар. Ничего секретного не добавлено, зачэм, вайме? И так вкусно.

Погоди, говорю, вкусно — не вопрос. Полбанки уже уговорил, осталось шесть с половиной, и чую до конца следующей недели они не дотянут, какое там на зиму. Но копченостями откуда пахнет-то? Мазью лыжной? Лапсаном этим, сушонгом?

Соседка мотает головой в трубку, и я прям слышу это ее недоуменное мотание.

И тут меня осеняет. Откуда в варенье этот непредаваемый аромат зимней дороги, снежного скрипа под ногами, невесомых палок в твоих руках, запах сосновых веток, костра, котелка над пламенем... Погоди, говорю, а ты на чем его варила? Ты же жаловалась что у тебя газ закончился, я еще собирался за ним съездить на днях?

— Зачэм газ? Ты что-о-о, газ дорого! — слышу в трубке. — Да и варить долго-о-о, дома и так жарко! Я орэх нарубила, ветки, собрала, костер сделала, вот на нем!

Самое вкусное варенье в моей жизни, которого у меня еще шесть с половиной банок, и которое точно не доживет до середины сентября — это то, что сварено на улице, посреди грузинского двора, на костре из ореховых веток.

94-2.jpg

Заказать книгу можно по емейлу newgeotales@gmail.com
Цена новых авторских томов от 125 до 145 евро.

.Возвращение с рыбалки

Ночное шоссе было сколь безлюдным, столь и бесконечным.

Это на велосипеде отмахать по асфальту пару десятков км можно практически не сбиваясь с дыхания, минут за сорок. Ладно, за пятьдесят. Час — если вовсе не торопиться, а с любопытством крутить головой по сторонам, лишь изредка сверяясь с общим курсом.

А когда у тебя за спиной рюкзак, на плече удочка, в руках — руль злополучного велика, а сам он еле ползет по дороге, влачимый с ощущимым усилием на спущенных колесах — тут уже не до окрестных пейзажей.

Стоял же буквально утром у прилавка с велоподробностями, видел прямо перед собой этот несчастный насос, и стоил он каких-то десять лари! "Зачем, да ну, да я год колеса не накачивал, и хоть бы хны." Вот теперь зато хны по полной программе, часа на четыре ночной прогулки. Хоть ртом надувай.

И ведь не поднимешь руку, не голоснешь попутку — кому ты нужен с двухколесным раненым товарищем, в какую маршрутку тебя с ним пустят?

В принципе на развилке была заправка, может там будет компрессор. Или у заправляющихся спросить. Так-то на дороге вряд ли кто остановится среди ночи, а там — все равно уже встали. Помогут, не бросят одного умирать на обочине в морозной апрельской тьме.

.

Клев пошел под самый вечер. К этому времени я уже решил, что досижу до шести, если ничего крупного так и не будет — сворачивай удочки, и к дому. В шесть еще белый день, до заката два часа, до дому час езды, и час в резерве.

Разжечь костер, кинуть ротастую мелочь на решетку, посыпать солью, сидеть в кресле у огня, переворачивать рыбку и ждать золотистой шипящей корочки. А потом, под стакан вина, с горячим хлебом, с собственным луком, нарванным с грядки за домом — любоваться темнеющими горами на горизонте и наступающим по-летнему теплым вечером.

В шесть я окинул взглядом улов, пересчитал оставшихся червей, и накинул себе еще минут двадцать. Солнце светит, обгорелая спина пылает под футболкой так, что свежий сквозняк лучше любого вольтарена с эмульгелем.

Тем более что сам ветер наконец утих, и пляска поплавка на зеркальной воде теперь означала только одно — очередная проголодавшаяся рыбка решила принять ислам на моей грильной решетке.

К тому же я — не прошло и семи часов наблюдений и анализа — наконец выработал правильную тактику. Семь часов я, как Томас Алва, перебирал все мыслимые хитрости, чтобы помочь рыбке покинуть гидросферу. Подсекал при первой поклевке, надевал червяка на крючок до упора, выпуская острое жало, наоборот — оставлял торчащий червячий кончик, терпеливо ждал, пока поплавок утянется под воду, дергал удочкой вверх или в сторону.

Статистика вылова же издевалась надо мной как Чуров над независимыми наблюдателями, к концу каждого часа являя идеальную гауссиану, что бы ты ни предпринимал. Полное отсутствие обратной связи с водной экосистемой.

Какой там рыбацкий?? — настоящий научный азарт взыграл, и не давал физику-экспериментатору покинуть полевую лабораторию. Нужно было во что бы то ни стало нащупать выигрышную стратегию, чтобы на следующий день вернуться уже не слепым интуитивным котенком-рыболовом — а матерым автором целой методологии.

В половине седьмого что-то явно перещелкнуло в изде-вающейся системе, и дело пошло, поперло дело. Я как раз записал в мысленный лабораторный журнал:

"18:37. Замена червя, тонкий, обездвиженный. Надет до колечка, жало 2 мм. Траверс дерева со сломанной верхушкой, дистанция заброса 3.5 м. Первая поклевка через 7 секунд. Тип процесса — самолов без суеты."

Поплавок ушел под воду косой глиссадой, дернулся в глубине, натянул леску — удилище тоже колыхнулось в руках, я отсчитал десять секунд, плавно потянул на себя и вверх — и надо мной, блеснув в заходящем солнце зеркальной чешуей, взмыв по красивой параболе и зашуршав в траве, пролетел настоящий боевой взрослый карась!

Первый карась за долгий рыбацкий день. На фоне бычков калибра "дамские пальчики" он казался настоящей зверюгой, добытой в неравной битве. Я кинулся на него двумя руками, чтобы не ускакал обратно в свое озеро с красивым древнегреческим названием, чтобы не вернулся к своим со сбивчивым рассказом "там такое, мужики, вы не представляете!", под восторженный шепот подруг-карасих.

Затем детально воспроизвел условия на 18:37, плюнул в сторону, выждал десять секунд после погружения — и снова удача. Брат-близнец первого товарища присоединился к нему в обрезанной и наполненной водой пластиковой пятилитровой баклажке со словами "ты же понимаешь, брат, что я без тебя никуда", и являя всем своим образом наиболее точный перевод слова "генацвале".

Солнце стремительно садилось, рыба не менее стреми-тельно клевала, бой шел буквально за каждую минуту на берегу.

Когда наконец кончились черви, я оторвал глаза от еле видимого поплавка и огляделся вокруг. Понятно, почему в казино нет ни одних часов. Вокруг меня стояли, лежали, тянулись по траве мокрой туманной ватой морозные грузинские сумерки.

— Ничего-ничего, — бодрился я, заматывая дрожащими руками удочку и стуча зубами. — Сейчас два шага до шоссе через траву и кочки, а там прыг в седло, и сразу согреюсь. Механическая работа еще никогда не оставляла человека умирать от переохлаждения.

В темноте переднее колесо нехорошо зашуршало. Осветив его фонариком, я подтвердил свою догадку — сдулось.

Доковылял до дороги, взгромоздился с рюкзаком и уди-лищем на велик, попробовал крутить педали. Крутилось фигово. Мало того, что трение качения от плоской покрышки усилилось многократно, так еще и управляемость стала как у снегоката аргамак. Пятно контакта мотылялось под рулем совершенно самостоятельно, и даже на ровном асфальте убраться в канаву можно было запросто.

Порыбачил, блин. Двадцать километров до дома теперь представлялись занимательной прогулкой до первых петухов.

Примерно через два километра и полчаса шлепания по холодному асфальту я сдался. Вокруг — ночь. Людей нет, лес слева, лес справа. Заправки с потенциальным компрессором не видно. Машины редки и торопливы. А у меня с собой даже полотенца нету.

Я уложил инвалидный велик на обочину, кинул на раму рюкзак, сел сверху. И выставил руку с поднятым вверх большим пальцем прямо так, без полотенца. "Грузия вокруг. Не пропаду."

Первая же машина остановилась минут через десять. Проехала вперед пару сотен метров, воткнула задний, осветив меня белым неистовым огнем, с воем подкатилась.

Я недоверчиво глянул в темноту опустившегося стекла. Все-таки не маршрутка, не разбитый веселый жигуль, не восемнадцать стальных колес турецкого дальнобоя. Передо мной глухо урчал настоящий боевой внедорожник системы "черный немецкий холодильник", мечта всех отставных силовиков. Луна играла на никелированных излишествах.

— Сломался? — спросили изнутри по-русски.

— Ки, батоно. — ответил я по-грузински.

— Далеко тебе?

— Пешком — до утра.

Изнутри рассмеялись, щелкнул ручник, распахнулась дверь.

— Ладно, давай заодно узнаем, влезет ли в него велик. А то мне наобещали что хоть мотоцикл, но пока не проверишь — веры никому нет на этом свете.

— Давай, я за.

Маленький кругленький и лысенький мужичок в огром-ных черных очках-авиаторах — в чем еще ездить ночью по Грузии — выкатился из своего холодильника. Распахнули дверь багажника, поправили сползшую пленку на новеньких задних сиденьях — крякнули и закинули внутрь моего горного инвалида. Пристроили удочку, уперев тонким концом куда-то в ноги пассажиру.

— Ну что, газанём? Держи велик, чтобы не мотался. Привязать бы его... а, ладно.

Мужичок хохотнул, вкатился на водительское сиденье, проверил свой и мой ремень, спустил ручник — и втопил педаль в пол. Угловатая боевая немецкая коробуха взревела всеми своими литрами, полыхнула фарами, и рванула вперед так, что Балаганов на моем месте не только бы выпал в распахнувшуюся дверь, а просто остался бы неподвижно на дороге прямо в вырванном из креплений кресле.

— Воу-воу, шеф! — выдавил я, нащупывая кнопку стекла и пытаясь унять ревущую из окна стену воздуха.

— Только что забрал из порта! Три недели ждал! Весь вечер просидел на таможне! — кричал колобок-авиатор из своих ремней, рулей и педалей. — Канистру бензина от заправки сам приволок! На себе! Теперь домой! Йух-хууууу!!! Держи велик!

Холодильник заложил крутой вираж на развилке, с визгом шин, каждая размером с приличную бочку. Я еле удержал торчащий из-за сидений руль велика, чтобы он не повыбивал мне зубы, а машине — стекла.

— Зверь-машина! Триста кобыл! У меня прадед c Кубани! Конезавод держал! Так у него двести голов было! А у меня теперь триста!!

Триста новеньких, горячих, в заводской смазке и степной пыли, немецких кобыл несли нас боевым тевтонским аллюром по бескрайней грузинской долине, мимо кукурузных полей, через мосты и речки, через условную местную двойную сплошную, игнорируемую даже школьными автобусами, мимо сверкающего огнями полицейского участка, из которого в нашу сторону никто не обернулся.

Два десятка километров мы маханули минут наверное за восемь.

— Вон там на повороте тормознешь? — завидел я знакомую остановку.

— Всё уже? Приехал? — казалось, моему спасителю было жальче расставаться со мной, чем мне с ним, терять своего первого зрителя, первого свидетеля своего жизненного успеха, превзошедшего даже прадеда-конезаводчика.

— Да, тут я уже по грунтовке, тут рядом.

— Может докинуть? Заодно проверим какой он внедо-рожник! Хорошая грунтовка-то, разбитая?? — последнее слово было произнесено с такой надеждой в голосе, что обмануть ее было все равно что отобрать коробку рафаэлло у сорокалетней незамужней кадровички.

— Тебе понравится! — хохотнул я, прикрывая распахнутую было дверку.

— Ну, тогда погнали!

Черный холодильник лихо развернулся — я схватился одной рукой за руль велика, другой за ручку над дверью — полыхнул дальним светом в непроглядную деревенскую тьму, пискнула электроника, почувствовав под колесами ухабы и щебенку.

До моего дома оставалось шесть километров лесной дороги, не видавшей асфальта еще со времен коммунистов, разбитой тракторами, размытой ливнями и потоками с гор, усеянной камнями и рытвинами.

"Одолеем минуты за четыре." — Улыбнулся я про себя.





"Возвращение с рыбалки" - рассказ из книжки, которую я написал, живя в глухой грузинской деревушке недалеко от моря.

Сверстал, напечатал своими руками, прошил шелковой нитью, склеил, обрезал в типографии, переплел в кожаную настоящую приятно пахнущую обложку, проклепал уголки заклепками, сделал шелковую же закладку, разрисовал вручную обложку, написал номер экземпляра, и теперь продаю по цене от 125 до 145 евро.

Продал уже больше ста экземпляров, и - если понравилось - пишите на емейл newgeotales@gmail.com, у вас тоже может появиться моя книга.

.Мужской клуб

Железнодорожный вагон, точно такой, какие катаются по всей одной шестой части суши уже десятки лет и будут кататься еще десятки лет после нашей смерти — натурально висел в воздухе. В паре метров от земли.

Зрелище было тем более изумительным, если учесть что до ближайшей железной дороги — пара десятков километров разбитого проселка. А тут — целый вагон! Слегка облезлый, половина окон зияла выбитой чернотой, колесных тележек не было вовсе. Рельефная табличка "36 мест" болталась на одной заклепке: вагон приличный, купейный.

Присмотревшись в сумерках, я все же заметил, что копперфильд пока отменяется — от вагона к земле тянулось несколько столбов, еле видных в колючих зарослях. Покатая округлая крыша была огорожена бамбуковым леером, сверху на фоне вечернего неба темнел самодельный навес. Наверх вела ржавая лестница.



Я встал на нижнюю ступеньку, недоверчиво покачался на ней, и начал осторожно подниматься на крышу под взглядами трех своих попутчиков...

— Кхередешени, бичо! Моди цхадеминда тедечхени хвино! Хо?! — раздалось сегодня ближе к вечеру со стороны долины.

Кричали явно в мою сторону. Я обернулся на зов и увидел знакомого мужичка, махавшего мне с берега реки. Он явно что-то от меня хотел. Из всей фразы я опознал только два слова: моди означало идти, хвино это вино. Сочетание в одном предложении "идти" и "вино" мне давно нравилось, тем более что как раз вечерело, можно было и сходить. Наскоро метнувшись в дом накинул что потеплее, взял фонарик для обратной дороги в темноте и десяток мандарин на закуску, чтобы не "моди" с пустыми руками.

И отправился на зов в стремительно густеющие сумерки.



Похоже что количество мои полезных здесь дел переросло в качество. С наступившим потеплением я наконец вылез из каменной берлоги и стал появляться у всех на виду. С тем поздороваешься, этого подвезешь до магазина, поболтаешь по дороге в меру моего грузинского и его русского словаря, помашешь и улыбнешься всем встречным — примелькался.

Опять же инициация в виде магазинного долга в один лари, который я хоть и погасил на следующее утро, но в тетрадочку оказался записан: началась местная кредитная история. Общество еще раз пробежалось по мне цепким взглядом, переглянулось меж собой, и окликнуло — привычным громогласным кликом через километр долины.

Мужичок, однако, звал не домой к себе.

Его дом я хорошо знал — единственный во всей округе крашеный белой краской, он виднелся среди мандариновых зарослей на пригорке, над изгибом дороги. Как раз в том месте на нее падала вечная тень, а в тени простиралась вечная лужа, которую я старательно объезжал каждый раз. Потому и запомнил.

Дойдя наконец до него и поздоровавшись, я пошел следом — "моди! моди!" — не в сторону домов, а к реке, над которой уже белела полоса вечернего тумана. Куда идем мы с мужичком большой-большой секрет, вертелось в голове пока мы шагали по еле видной тропинке.

Внезапно кусты раздвинулись, и откуда-то слева к нам выступил еще один, постарше. Брат первого — насколько я успел запомнить местную санта-барбару кто кому племянник шурина. Эти двое были довольно похожи на лицо, особенно если мысленно пририсовать старшему на голове шевелюру младшего.

Снова тронулись в неведомый путь. Становилось совсем интересно, но по заведенной привычке я старался ни о чем не спрашивать. Как говорил Владимир Николаевич, выбрали направление, и идем, нам главное до воды добраться.

Подсохшее за неделю кукурузное поле уже не чавкало, а лишь потрескивало под ногами прошлогодней травой. Оглянувшись на шорох сзади, я увидел четвертого участника процессии, появившегося и вовсе ниоткуда. Им оказался маленький хитрый дедушка, которого я тоже узнал: он подвозил меня до Шоссе с неделю назад на маленькой серенькой машинке неведомого мне происхождения и сравнимого с дедушкой возраста. Машинку тогда он вел одной левой рукой, правой же рукой отчаянно рубил воздух в попытках подобрать русские слова о том, как он служил в армии под Магаданом в шестьдесят каком-то году.

На этот раз обе его руки занимала здоровенная кастрюля, которую дедушка торжественно нес перед собой, как полковой барабанщик. "Если завязать грузину руки, он не сможет разговаривать" — это было похоже на правду: дедушка лишь кивнул мне и молча перехватил кастрюлю поудобнее. Из-под крышки тянуло домашней едой.

Наконец тропинка кончилась, выведя всю процессию на крутой берег реки. И тут я увидел то, что никак не мог представить в окружающей действительности. Над землей, на высоте пары метров, подпертый шестью проржавевшими столбами, весь в остатках такой знакомой зеленой краски, парил настоящий железнодорожный вагон.

Взобравшись по лесенке под навес его крыши, я словно попал в картину, знакомую с детства. Точно так же я, живя в бабушкином сельском доме, обустраивал себе мальчишеское гнездо на задворках за сараем. Тащил туда колченогие стулья, ставил подобие стен из листов старого шифера, затягивал вход тепличной пленкой и даже устроил флагшток из швабры с цветастой косынкой наверху, добытой у самой красивой одноклассницы.

Похоже в Грузии тоже читали и Тимура, и его команду, а летом играли в зарницу и казаков-разбойников. Потому что интерьер гнезда на крыше вагона очень напоминал все эти детские чердаки и штабы.

— Мужской клуб! — торжественно обвел руками про-странство младший из братьев. — Садись.
Присели на несколько стульев, похожих на гарнитур, который я потрошил на штабные дела в своем детстве, в нескольких часовых поясах отсюда.


Полумрак осветился тусклой лампочкой под навесом. Из-за спин появилась темная тяжелая бутыль, разлили хвино по стаканам. Маленький хитрый дедушка пристроил свою кастрюлю между ног, сдвинул тяжелую крышку. Шлепнул по тарелкам первый десяток хинкалей, произнес длинный понятный тост, обводя руками присутствующих и поглядывая на меня...



Через полчаса, в темноте и тумане, стремительно наползавшем с реки, в залегшем где-то глубоко внутри уютном и спокойном тепле, я уже сам пытался произнести очередной ответный тост. Горячая хинкалина никак не хотела ловиться пальцами за свой хвостик, смешно убегая по тарелке. Стакан с вином, за один запах которого можно забыть все на свете, колыхался во второй руке, я снова терял нить тоста и пытался ее поймать, но ловить сразу и хвостик и нить никак не получалось. Справа меня обнимали за плечи и доливали из бутыли, слева громыхали кастрюльной крышкой и помогали подбирать грузинские слова заплетающимся языком.

Огромный старый вагон, с половиной выбитых окон, без колесных тележек, покачивался на невидимых ржавых ногах, мчался сквозь ночь и звезды, летел над кукурузным полем, над лесом, над шелестом реки, над запахами земли и травы, лаем далеких собак, огоньками деревень, невидимых в густой тьме. Четверо веселых, в общем довольных текущей жизнью мужиков — совершенно разного возраста, образования, профессий — сидели на его подрагивавшей от ветра и вина крыше, проживая те самые редкие минуты, которые потом вспоминаешь долгими, похожими друг на друга неделями и месяцами.

Внизу мелькнул луч фонарика, показалась темная женская фигура. Зычный грудной голос окликнул нашу компанию пятиклассников, сбежавших с последнего урока. Я вынырнул на поверхность сознания и вопросительно посмотрел на одного из братьев.

— Жена пришла. По домам зовет. — шепнул он мне, и громко, но вежливо ответил ей вниз на грузинском. Оттуда не унимались, звали уже с интонациями, показывающими кто тут хозяин на самом деле, и что они думают о наших ночных посиделках.

— Ладно, пойдем вниз, да и холодает уже... — подхватили меня в четыре руки.

Холостяцкое пристанище, огромный вагон, набитый внутри соломой, инструментами, старыми стульями, диванами, ведрами и покрышками, несметным мужским сокровищем, которому нет места в семейном доме — плавно сделал последний круг, завис над берегом и бесшумно опустился на свои опоры, еле видимые в зарослях.

Поддерживая друг друга, мы осторожно, шаг за шагом, сошли на землю по шаткому трапу без признаков перил.

— Думаешь, почему тут такая хлипкая лесенка наверх сделана? Если была бы нормальная, железная — нас бы давно отсюда разогнали. А по этой все же трусят наверх залезать. Женщины, всего боятся! — кивнул хитрый дедушка на нашу провожатую, и осекся под ее тяжелым взглядом.


"Мужской клуб" - 12й рассказ из книжки, которую я написал, живя в глухой грузинской деревушке недалеко от моря.

Сверстал, напечатал своими руками, прошил шелковой нитью, склеил, обрезал в типографии, переплел в кожаную настоящую приятно пахнущую обложку, проклепал уголки заклепками, сделал шелковую же закладку, разрисовал вручную обложку, написал номер экземпляра, и теперь продаю через фейсбук по цене от 125 до 145 евро за штуку.

Продал уже больше ста экземпляров, и - если понравилось - пишите мне на емейл newgeotales@gmail.com, у вас тоже может появиться моя книга.

Карта моего стритарта в центре Тбилиси за 2020 год

Время подводить итоги, и вот я обновил карту моих работ. В отличие от предыдущей, прошлогодней карты, пришлось убрать номера в кружочках - уж больно их много, цифры не поместятся. С марта по ноябрь 2020 получилось сделать 57 новых работ. Не все они оказались в пределах карты, сюда попало всего 40. Остальные - снаружи. Видимо в следующем году придется брать масштаб помельче.



Всего с 2018 года у меня уже 170 произведений. На 2021 в планах минимум еще 80, тогда получится круглое число в 250. Четверть тысячи стритартов! Вряд ли у кого-то в мире есть столько, если считать не просто тэги и цветные буквы, а - произведения со смыслом.

Увы, не все они живы даже сейчас. Большой много-десятко-метровый строительный забор на площади Европы уже разобрали, закончив реставрационные работы дворца царицы Дареджан. А там было подряд аж моих 7 росписей. Но этот забор порядочно простоял, больше года, и поработал на меня вполне продуктивно. Еще несколько работ было закрашено. Множество же остальных живы-здоровы, поддерживаются мной в первозданном виде, подновляются и очищаются от мусора и бумажек.

Плавно въезжаю в новый год и продолжаю трудиться на благо прекрасного города.

Держи вора

Короткое, сегодняшнее. В обед выхожу за едой, сворачиваю за угол к магазину - и вижу необычную картину. Из дверей минимаркета выскакивает на мороз девушка: ни куртки, ни шапки, в одной кофте - и бежит через перекресток с визгом и криками на отборном грузинском.

А перед ней метрах в десяти убегает длинный худой парнишка, замотанный шарфом, весь в черном, большими прыжками через тот же перекресток, мимо машин, в сторону рынка.

Ну, думаю, видать что-то спёр. И действительно. Девушка бежит за ним не прекращая кричать, машет руками прохожим, парень убегает, машины тормозят. Практически кино. Догнать ей его нереально, добыча ушла, не знаю что уж там он украл, может купюры из кассы. В голове мелькает небольшая и неуютная мысль не попробовать ли его догнать. А мне уже заворачивают грильную курицу, куда я с ней поскачу, да и далеко. Провожаю парочку сочувствующим взглядом.

И в этот момент начинается невероятное.

Со всех сторон к улепётывающему воришке начинают сбегаться мужики. Вот реально как в кино, или в ролике с флешмобом. Только что все стояли, шли, занимались своими делами. И вдруг, услышав крик девицы и сообразив в чем дело, на вора спереди, слева, справа набрасывается настоящая толпа.

Десятки таких же парней, мужчин, теток с рынка - кидаются ему наперерез, хватают за куртку, он вырывается, получает подножку, падает, бежит дальше, его снова ловят, куртка трещит, трое уже держат за руки, двое за шею, подбегает девушка, что-то лепечет, из-за угла с сиреной уже летит патрульная машина - я со своей курицей стою через дорогу разинув рот на всё это кино.

Полминуты длилось. Скрутили, сунули в патруль, тот уехал, разгоняя толпу гуделкой.

- Деньги из кассы украл. - Молвила грильная тетка за спиной. - Бедолага.
- Хорошо что не застрелили. - Попытался пошутить я.
- Хорошо. - Ответила она с самым серьезным взглядом.

Переключатель мертвеца

Свежее кино Нолана напомнило мне одну затею, которую я устроил в ранней юности. В википедии она называется "переключатель мертвеца".

На рубеже двухтысячных я подрабатывал в небольшой программистской конторе, окучивавшей разномастные московские бюджетные организации медицинского толка. Поликлиники, мединституты, больницы, всё в этом духе. Денег у клиентов было не то чтобы много, в отличие от тех же страховщиков и фармацевтов. Но у тех и крутились гораздо более серьезные ребята, не чета нашей шарашке.

Автоматизация в основном касалась зарплатных расчетов, отчетности в минздрав и регистратуры. Тогда я, кстати, реально увидел доходы врачей, вводившие в ступор своими крохами. Программистам тоже перепадало не ахти сколько, особенно на обслуживании: за написанный с нуля софт платили еще более-менее, а потом начиналась сервисная поддержка с почасовой ставкой, с разъездами из конца в конец столицы если что вдруг сломается.

Ломалось оно регулярно. Программы не отличались большой надежностью, криворукие операторы на местах тоже вносили свой вклад.

Но, если всё было отлажено и великолепно, и тетки колотили цифры строго по расписанным методикам, все равно время от время там или сям происходили непонятные ошибки, которые надо было чинить на выезде. Звонок - выезд - оплата. Догадались уже о схеме?)))

В каждую мою программу был встроен небольшой участок кода. Он проверял некую "галочку", и, если в течение пары недель я не появлялся у клиента, код вносил сбой в структуру базы данных. Причем так, что это выглядело ошибкой оператора - не те символы не в то поле, перевернутая дата, отрицательное значение.

Программа выдавала ошибку, мне звонили, я приезжал, восстанавливал данные и незаметно ставил ту самую контрольную галочку. Пару символов в начале служебного файла, которые программа затем проверяла. Две-три недели - для маскировки интервал был все время разный - галочка слетала, программа ломалась.

Заодно работало как защита от увольнения. Если всё сломается, кто ж это починит? А оно обязательно сломается))

Потом в медицину пришли большие деньги, за деньгами потянулись большие интеграторы. Поляна была выжжена, мелкие конторки типа нашей позакрывались, весь наколенный софт улетел в корзину вместе с дискетами. Стандартизация и эргономика, миллиардные контракты, яхты, шампанское, эскортницы - всё просвистело напрямую к большим дядям.

Говорят, что нынешние АРМы регистратуры вообще никогда не ломаются. Наверняка это правда)

Канцелярские бутлегеры

К концу второй недели карантина у меня кончилось практически всё, кроме еды. Особенно кончилась расходная канцелярка - бумага А4, черные линеры, кисточки - кстати, открытие сезона, кисточки у художника это тоже расходники! - переломались линейки и стерлись стирательные резинки.

Зато еды завались, полный холодильник. Предыдущий голодный малодоходный месяц видимо отложился в глубинной памяти, и теперь я ежевечерне притаскиваю в норку какую-то прорву еды. Реально, холодильник битком. А в отсутствии так же заколоченного досками фитнеса скоро надо будет перепокупать все штаны, впрочем я не об этом.

Канцелярку надо было где-то добывать, иначе все сувенирные планы на декабрь шли прахом. А как известно последний месяц что у актеров, что у рукодельщиков кормит следующие полгода. Поэтому, слегка помозговав, я отправился в центр Тбилиси, пройтись по супермаркетам. Памятуя что в них есть отделы разных хозтоваров, и что среди этих товаров бумага бывает не только туалетная.

Инициативный читатель в этот момент воскликнет про интернет-магазины и доставку на дом. Но я, дитя офлайна, при всей моей вовлеченности в соцсеточки и пэйпал-переводы не слишком доверяю этим новшествам. Одно дело когда переводят мне. И совсем другое - писать в неведомые поля заветные цифры с заветного пластика. На зонах нынче тоже не дураки сидят, и нет-нет да норовят отжать себе на чифир и легкомысленных охранниц.

Я даже билеты на поезд покупаю на вокзале! В вокзальной привычной билетной кассе с живой кассиршей там за стеклышком с дырочками. Неоценимая прелесть вовлеченности в жестокий цифровой век. И - это удовольствие перед покупкой, всё потрогать, пощупать, проверить линейку на упругость и прозрачность, расписать линеры на казенной бумажке. Ненавижу онлайн-покупки, ей богу.

Поэтому, укутавшись в зимне-противовирусный костюм, потопал в центр. В первом на пути Смарте нужной канцелярки не обнаружилось. Бухло, бухло, еда, еще бухло, прокладки, меж прокладок маялся охранник со встроенной фразой "наденьте маску на нос". Сделал вид что не понимаю по-грузински. Пошел через переход с мыслью как бы дойти до Карфура в Галерее, причем старательно минуя винный магазин: питие я отложил на после нового года и карантина, и пока старательно это блюду.

И вот в переходе, не скажу где чтобы не сдать точку ответственным гражданам, обнаружились... подпольные канцтовары! По нынешним временам уже трудно удивляться чему бы то ни было, но реально - все подземные точки торговли надежно закатаны железными жалюзями, и вот одна из них чуть-чуть не достает до земли, и в оставшуюся брешь брезжит неровный свет электричества!

Невероятно! Я заглянул в щёлку и обнаружил среди столов и полок знакомое канцелярское лицо. Хозяин лавки что-то перебирал и пересчитывал, делая вид что у него учет. Поскребшись в мутное стекло я изобразил максимально дружелюбный вид, мол, свой я, открывай, самогонщик. Мне б только пачечку бумаги восемьдесят грамм на метр, и пару линеров. И линеечку. И кисточек тоже пару.

Лавковладелец просиял при виде знакомого лица. Подкрался к стеклянной двери, и, не поднимая жалюзей, в три погибели, практически как православного на хадже к святым мощам, допустил меня в лавку. На радостях я скупил у него всех расходников на месяц вперед. Кто знает, когда еще представится случай. Опять же топать пешком в центр по нынешней погоде тоже не сахар.

Попятившись с покупками на выход, был остановлен хозяином у двери.

- Погоди, - говорит, - я сперва выгляну, проверю.

И натурально выбрался наружу, воровато оглянулся в переходе нет ли благонадежных прохожих или того не дай бог полиции, вернулся с заговорщицким тоном:

- Давай, можно.

Я выскользнул в переход, прижимая к груди заветный пакет с канцелярщиной.

- Вот такие мы теперь... бутлегеры! - Раздалось уже в спину.

Декабрь - время подарков, книга - лучший подарок!

Наступает главный месяц всех маркетологов, который кормит их всю последующую зиму и половину весны - месяц подарков и праздников! И всем, кто меня давно читает, я приготовил отличный вариант, чтобы порадовать их близких и родню историями про волшебную страну Грузию.



В наличии есть аж два тома моих рассказов: Грузинские истории про жизнь в маленькой деревне, и Тбилисские - про жизнь в столице. В каждом томе по 140 небольших веселых произведений, с автором, героями, приключениями, наблюдениями, юмором. 576 страниц качественно отпечатаны на белой бумаге, вручную прошиты, склеены, переплетены в натуральную кожу, разрисованы вручную, снабжены авторскими иллюстрациями, заклепками и застежками. Уникальный подарок! Буквально лучшая книга в любой библиотеке.

Книги эти заботливо упакованы:



Уложены в подарочную коробку:



Обвязаны лентой с бантиком:



И готовы к отправке почтой Грузии в ваш город:



Цена каждого тома в этом декабре составляет всего 125 евро + стоимость отправки.
Обращайтесь в почту newgeotales@gmail.com, и этот новогодний подарок может стать вашим!

Tbilisi Streetart Calendar-2021

Этот прекрасный во всех отношениях год наконец катится к своему завершению, а значит пора выпустить очередной календарь тбилисского стритарта! Не смотря на обилие публикаций тут в ЖЖ (ирония) ВПС (ваш покорный слуга) не сидел сложа руки, и с февраля по ноябрь украсил древнюю кавказскую столицу почти 60-тью новыми произведениями настенного искусства. Подборку которых и процесс их создания можно наблюдать в инстаграмме @goshaart  (кстати, подписывайтесь).





Нынче же я отобрал по месяцам лучшие 12 работ из этих 60, распечатал их на плотной бумаге цветной печатью в профессиональном фотосалоне, вырезал, склеил и прошил вручную 12 страниц настенного календаря, расчертил в нем от руки все месяцы и дни, и вклеил фотографии стритарта по месяцам.





А поскольку подавляющая часть работ в центре Тбилиси сделана именно мной (около 150 за три года), то честно назвал это все календарем тбилисского стриарта.





Сейчас я делаю авторские экземпляры один за другим по мере их продажи подписчикам и ценителям моего скромного искусства. Цена шедевра, который будет висеть у вас на стене и радовать глаз целый год, всего 95 евро за экземпляр. 





Заказывать можно, написав мне в почту newgeotales@gmail.com или оставив здесь в комментариях свой емейл, на который я уже напишу вам сам. Обращайтесь! Новые экземпляры выходят из-под моего пера, ножниц и иголки каждые несколько дней)))